artur_murza-han (artur_murzahan) wrote,
artur_murza-han
artur_murzahan

Байкальские трагедии. Месть (первая часть).



Продолжаю публикацию рассказов Е.Д. Овдина из трилогии «Байкальские трагедии». Рассказ называется «Месть» про медведя по кличке Черный и человека прозванного местным населением - Курмешка. Дополняю архивными фотографиями крупного и очень изможденного медведя, у которого произошла примерно такая же трагедия, как и у Черного, он побывал в браконьерской петле. След, оставленный стальным тросом, в виде белого ошейника, четко виден на снимках. Этот медведь так же черной масти. И еще несколько фотографий похожих по смыслу.



Месть.



Черный осторожно вышел на обрывистый берег Байкала, заросший непролазной паутиной стланикового кедра, приподнял голову и, втягивая в себя короткими глотками влажный морской воздух, принюхался. Устойчивый легкий запах дыма и человеческого жилья, шедший от кордона, его не тревожил. Он давно привык к нему и воспринимал это как часть чего-то неизбежного, присущего этой местности. Трусливые собачонки, которые давно знали Черного, издали зачуяли его густой запах и шустро попрятались по конурам, изредка умиленно высовывая оттуда свои смышленые остроухие мордочки. Однажды по своей собачьей неопытности они в надежде на свое численное превосходство, неосмотрительно набросились на него, но, познав на своей шкуре стремительную реакцию и остроту когтей зверя, позорно бежали с поля боя и с тех пор при его приближении благоразумно отлеживались по конурам.
Это был огромный медведь, получивший кличку за свою черную, как смоль с проседью шубу, сытой осенней порой переливающуюся, как мех драгоценного баргузинского соболя и колышущуюся от накопленных жировых запасов. Волосок к волоску расчесанная гребнями ветвей шкура таежного хозяина не только украшала его, но в долгую сибирскую зиму согревала в сухой и уютной берлоге.



Сейчас он был голоден. Прошло почти два месяца, как вышел Черный из берлоги. Малопитательный и трудно усеваемый даже его неприхотливым желудком веточный корм сделал свое дело. Резервы подкожного слоя жира быстро исчезли. С некогда роскошной шкуры грязными лохмотьями свисала скатавшаяся шерсть. На прежде широкой спине острым горбатым гребнем торчал позвоночник, ребра выпирали с боков, вырисовывая впалый живот. К тому же голые паха, глаза и ушные раковины были облеплены белыми гроздьями напившихся крови клещей. Было начало лета - самая голодная после выхода из берлоги, пора. Кажущаяся такой привлекательной зелень бадана, брусничника и шикши, сплошным ковром устилающая прибрежные кедровники, в пищу не годилась. Черемша, с трудом пробивающая свои ростки через промерзшую почву, наполняла желудок, восполняла нехватку витаминов, но сытости не приносила. В гольцах, на альпийских лугах, куда Черный ежегодно мигрировал в поиске сочной травки, где спасался на снежниках от комаров и паутов и где в буйную брачную пору искал свою вторую половину, еще лежал снег. Сюда, на берег Байкала его гнала надежда найти погибшую и выброшенную волнами нерпу или рыбу. В прибрежных камнях толстым слоем скапливалась мушка - липачан , которую он как совком собирал лапой или слизывал с валунов своим длинным, шершавым языком. Байкал подкармливал и поддерживал его истощенный организм, восполняя белковую нехватку.



Черный был полновластным хозяином этих мест. Другие медведи встреч с ним избегали, соблюдая своеобразную субординацию, обусловленную его силой, мощью и отвагой. Люди, изредка появляющиеся в этих краях, были для него безопасны – так себе, рыбачки, туристы - дикари… Встреч с ними избегал скорее интуитивно, чем от боязни. Неторопливо уходил в таежную чащу, откуда иногда издали с любопытством наблюдал за их действиями. Поселившегося на кордоне, построенном в устье речки мужичонку и его визгливых пустолаек, вначале воспринял с осторожностью, но постепенно привык ним, хотя к жилью близко не подходил, соблюдая нейтралитет. Иногда, ползая по прибрежным скалам в поисках сладких корешков и копошась в муравейниках и развороченных валежинах, он сверху, с превосходством добродушного хозяина смотрел за их жизнью.



Такая добродушность обусловливалась силой и уверенностью в себе, отсутствием конкуренции и явной опасности со стороны пришельца.
Черный был не старым зверем. В отличие от большинства других медведей, во множестве обитающих вдоль побережья Байкала, у него была огромная, почти несоизмеримая даже с его туловищем, голова с широченным, высоким лбом и мощными челюстями. Те, другие звери имели удлиненные морды, скошенный лоб и каждый из них был размером вдвое меньше его. Он презрительно называл их «муравьятниками» за их способность проталкивать свою голову в узкие щели, слизывая оттуда насекомых и выискивая другую живность. Своими челюстями Черный легко перекусывал шейные позвонки другого таежного великана – лося, без труда дробил самые крупные его кости. Одним ударом своей огромной лапы он мог перебить ему позвоночник, острыми и кривыми, как турецкий ятаган когтями, вспороть живот. Небольшие темно - бурые округлые уши, спрятанные в густой шерсти, резко выделялись на фоне более светлого лба и верхних палевых частей щек. Коричневые, при свете дня кажущиеся почти черными, глубоко посаженные глаза казались неестественно маленькими на его огромной голове. С человеческой точки зрения его глаза всегда выглядели печально и угрюмо.
Итак, Черный спустился с обрыва к берегу, надеясь утолить свой голод выбросами моря.

*****

Впервые этот мужичек появился в наших диких краях лет тридцать назад, представившись пенсионером из города Ангарска. Пристроился жить в заброшенном рыбацком домишке на берегу Байкала, где вместо печи поставил двухсотлитровую железную бочку, отремонтировал нары, столик, поправил крышу и закрыл окна целлофаном. Все его нехитрое имущество умещалось в один, не сказать, чтобы очень объемный, рюкзачишко. Одет был в старенькую телогрейку, которую называл курмешкой. На ней он спал, ею же одевался, ее же родную, как солдат шинельку, подкладывал под голову. От нее же кликуху получил от местных – Курмешка. По своеобразному выговору чувствовалось его несибирское происхождение – скорее всего он был западником. Безвредный дедок, с чистыми голубыми глазами, невысокий росточком, коренастенький в животе. Матом не ругался, табак не курил, в водочке умерен. Любопытные аборигены поначалу приняли его за одного из чудиков, которые убегают в этот дикий край от суеты цивилизации, за «туманом и за запахом тайги», безо всяких тщеславных замыслов и желаний. Убегают искать свободу от условностей и страстей, насладиться уединением и с благоговением созерцать самое прекрасное творение Господа – Природу не тронутую варварскими руками человека. Романтики, одним словом.

Однако, мало-помалу людские иллюзии о его добровольном самоизгнании исчезали. Было в нем что-то непонятное, была какая то скрытость и тайна. Есть люди молчаливые, но доступные пониманию. Они вызывают симпатию своим умением выслушать собеседника, своей сдержанностью. Есть люди открытые и читаемые, как книга, предсказуемые в действиях и поступках. Часто о таких после нескольких дней знакомства узнаешь все – где родился, как женился, что любит на завтрак и какой размер бюстгальтера у его любовницы. Дедок к ни одной из этих категорий не относился.
Сказать, что Курмешка был неразговорчив - нельзя. Скорее был словоохотлив, напорист в споре, любил поговорить о политике, со смаком обсосать последние сплетни. А вот получить прямой ответ на вопрос о семье, детях, прошлом, к сожалению местных кумушек, удовлетворяющих свое любопытство, не удавалось. Скользким налимом уходил от ответа, а в лучшем случае отделывался отговорками: «У тебя есть семья, а я что хуже? Все как у всех».
Однако, быть, как все у него не очень-то получалось. Наблюдательные местные мужички заметили – едва на горизонте появлялась красная форменная милицейская фуражка, Курмешку как ветром сдувало. Бесшумно исчезал в тайге с проворством лесной мышки и со смиренством побитой собаки приползал обратно только после того, как убеждался в их полном отъезде. Еще большее удивление вызвала каким-то образом полученная информация о том, что за несколько лет обитания здесь он сменил не только фамилию, якобы взятую от жены, но и отчество. Было о чем призадуматься и о чем почесать языки нашим аборигенам. Не человек, а ребус, сплошная загадка со многими неизвестными.

Его прошлое и вовсе было покрыто мраком. Со временем, до местных каким – то образом дошла информация, что и в Ангарске он появился совсем недавно. Напрямую интересоваться его биографией никто не собирался, справедливо понимая, бесполезность и ненужность таких попыток. Но в этих малолюдных местах, где каждый человек на виду, трудно остаться незамеченным. Как Курмешка к этому не стремился, информация о появившемся в тайге неизвестном мужичке каким-то образом просочилась в «соответствующие» органы, которые быстро и естественно «компетентно» разобрались в его темном прошлом. Доходили слухи, что его грехи восходят еще к далеким военным временам. Поговаривали, что был он или в полицаях-бандеровцах или в дезертирах, но, во всяком случае, войну закончил в рядах Красной армии, за что по истечении срока давности получил полную амнистию, легализовался и даже стал ветераном войны. Тут то он и воспрял. Как будто подменили человека. Прорезавшимся неизвестно откуда громовым голосом и, грозя ветеранским удостоверением, он всяческими правдами-неправдами выбивал себе льготы и поблажки. Каким-то образом умудрился договориться с местным лесхозом о строительстве в устье реки Черемшанки кордона, который за год построила богатенькая организация из Ангарска и устроился работать там лесником. Доставал строительные материалы, быстренько обзавелся подпольными ружьишками, сетями, лодкой, мотором, домашним скарбом. Другим, однако, жизни не хватит на обзаведение таким хозяйством. Втихаря пакостил в тайге - капканил собольков, иногда и медведей и сохатых давил петлями ловил и продавал рыбку. Ничем не брезговал. Великолепный коммерсант получился бы из него в наше капиталистическое настоящее. Каждый год привозил на кордон каких-то бабок, представляя их якобы своими женами, впрочем, в деталях широко не распространяясь об этом. Бабки долго не задерживались виду его скверного характера и непомерной скупости и убегали, кто со скандалом, кто втихую с первой же случившейся оказией. К тому же он их чрезмерно эксплуатировал, заставляя разрабатывать в нетронутой тайге парнички и грядки, готовить дрова, впрочем, при этом, не особо утруждая себя. Сейчас он жил один. Последняя бабка сбежала от него еще зимой, по ледоставу. Шустрая была старушонка. Жил он с ней в чистоте и уюте, горя не знал. Всегда накормлен, напоен, от домашних забот избавлен - на себя все бабка брала. Одних камней с его огородика немерено сколько перетаскала. Да к тому же и моложе намного была, травки всякие знала, чем и его различные организмы поддерживала. Сейчас без нее было ему тяжеловато.

Курмешка кряхтя, взял ведерко и побрел на берег Байкала за водой. Медведя он увидел, едва спустился на каменистый галечниковый пляж. Тот вразвалку ходил по берегу, ворочал камни, собирая липачан и выискивая выброшенную водой дохлую рыбу или нерпу. Это был наш знакомец - Черный. Услышав бряканье ведра и грохот камней под ногами человека, он лишь на минутку остановился, посмотрел на него и подался дальше заниматься своими медвежьими делами.
-Ну и здоровый, дьявол! – восхищенно подумал Курмешка, рассматривая зверя. - Петельку бы на него настроить.
Этот варварский способ добычи он усвоил очень быстро. Ни затрат тебе физических, ни риска - поставил на берегу или у тропы петлю из стального троса в загородке-дворике, бросил туда протухшей рыбы или нерпичью тушку и жди когда он туда залезет. Курмешка знал, что в это время года медведь практически не съедобен. Мясо тощее, вонючее, без единой жиринки, к тому же зачастую в червях от подкожного овода. Шкура облезлая, даже под ноги не бросишь. Вот только желчь. Ее за хорошие деньги можно в Иркутске барыгам толкануть, а те уж найдут ей применение. Такие мыслишки закрутились в его предприимчивой башке. К деньгам Курмешка был очень неравнодушен. О том, что ради желчи нужно сгубить несчастную животину, выбросив все остальное, а тем более о какой-то экологии или этике использования природных ресурсов, естественно не задумывался. Человек случайный в этих краях, он видел во всей окружающей его природе только источник собственной выгоды и наживы. Для него не было запретных сроков. Ценными видами были те, которые можно выгодно продать. Стельную матку сохатого, красавца лебедя, несмышленого теленка – стрелял все, что попадется под прицел его оружия. Это эвенк – дитя тайги, никогда не добудет зверя без необходимости. А если добудет, то целиком использует его, ничего не выбросит, все идет в дело. Вдобавок поблагодарит Великих таежных духов за посланную удачу и попросит у них прощения за причиненный ущерб. Да что эвенк. Русские или буряты, выросшие в тайге и пользующиеся ее богатствами, и те не поднимают руку на теленка копытного зверя, утенка-хлопунца , копалуху на току . Даже на промысле оставляют маточек - соболишек для сохранения потомства. Курмешка был сродни городским горе – охотникам, обзаведшимся современным нарезным оружием с прицелами - оптиками и показывающие свою удаль и меткость, стреляя во все, что движется.
Курмешка решился. Почерпнув воды, чуть не вприпрыжку бросился к кордону. Набросал в дырявое ведро рыбы, увязал на поняжку уложенную в целлофановый мешок нерпичью тушку, две петли, топор и направился к намеченной ловушке. Загородка – дворик была срублена рядом с тропой, шедшей вдоль реки. Это была медвежья тропа, слегка подправленная охотниками и используемая, как зверями, так и людьми. Часто этой тропой ходил и Черный. Ловушку Курмешка срубил со знанием дела. В этом месте тропа, прижатая с одной стороны горой, вплотную подходила к реке, и пройти мимо ловушки, не заметив ее, медведи не могли. Вывалив рыбу и нерпу в загородку, дедок с двух ее сторон привязал петли к деревьям, и с чувством исполненного долга направился домой.

Продолжение следует...
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments