artur_murza-han (artur_murzahan) wrote,
artur_murza-han
artur_murzahan

Байкальские трагедии. Месть (заключительная часть).



Месть.


Прошло два дня. Вечерело. Солнце медленно падало за горизонт. Мягкие летние сумерки серой вуалью окутали вершины гор. Вдоль реки рваными клочьями ваты стелился туман. Черный, днем отсыпавшийся в глухой таежной чаще, поднялся с лежки, отряхнул с себя прилипшие веточки и хвоинки и не долго раздумывая, направился к реке. На этот раз берег Байкала не оправдал его надежд. Ничего существенного для его пустого желудка не нашлось и движимый голодом, он решил идти на ближайшие елаканы . Крутые солнцепечные склоны гор, где растет черемша и лесные крупнотравные, прежде всего зонтичные растения, быстрее освобождаются от снега. До массового созревания ягод и орехов там же можно полакомиться свежими побегами медвежьей дудки, покопать луковицы лилий – саранок, погрызть молодые ветки осинок, поковыряться в муравейниках, а если очень повезет подкараулить сохатого. Жуки, муравьи и их личинки, яйца птиц, рептилии и амфибии дополняли этот рацион.

Его перемещения не были беспорядочными и повторялись в определенной последовательности из года в год. При переходах Черный передвигался, переданными ему еще матерью и хорошо изученными им маршрутами. Вот и сегодня он кратчайшим путем направился к прижиму реки, у которого Курмешка насторожил ловушку. Слабый ветер - верховик, издалека донес до него густой дух приманки. Черный остановился и, приподняв голову, стал принюхиваться, стараясь определить место и источник запаха подквашенной рыбы и нерпы. Сориентировавшись, вышел на тропу и без остановок пошел к прижиму. У ловушки огляделся. Чуть заметный запах человека, предвещающий опасность, витал в воздухе. Природная осторожность заставила его еще несколько раз обойти загородку, стараясь найти скрытый подвох. Заглянув в проход дворика, Черный обнюхал петлю, пахнущую человеком и железом, и долго стоял, втягивая в себя соблазнительные ароматы приманки. Будучи всеядным животным, медведь не гнушался поедания падали, что было для него нормальным явлением. Даже добыв сохатого, изюбря или косулю медведь квасил мясо зверя, заваливая его валежником и мхом. Однако, такая удача в этой горной темнохвойной тайге, мало пригодной для обитания копытных, выпадала крайне редко.

Голод сделал свое дело. Черный лапой сдвинул в сторону преграждавшую ему путь петлю, вошел в дворик и, ухватив зубами за ласт нерпичью тушку, стал тащить ее назад. Тут случилось непоправимое. Задней лапой, наступив в небрежно отброшенную петлю, пятясь, он туго затянул ее на ноге вокруг массивной стопы. Не понимая, что удерживает его, медведь несколько раз с силой рванул в сторону от ловушки, чем еще больше усугубил свое положение. Теперь хитроумная стальная петля - самодав плотно обхватила пястный сустав и глубоко врезалась в кожу. Черный натянул трос, отчего его задняя лапа стала находиться в вытянутом и приподнятом положении, остановился, и с недоумением стал оглядываться назад, пытаясь осознать происходящее. Отступив несколько шагов назад, зверь передними лапами пытался снять петлю с ноги, однако узел – самодав не давал ее ослабить. К тому же анатомические особенности устройства стопы задних ног медведей таковы, что сбросить затянувшуюся петлю из-за выступающей пятки было очень трудно. Озадаченный Черный несколько раз пытался освободиться, то натягивая трос, то с трудом дотягиваясь до задней лапы, при помощи когтей и зубов пытаясь снять его. В конце концов, безуспешные попытки привели его в ярость. Он снова и снова всей своей мощью рвался по сторонам, крушил жерди загородки, грыз деревья, рыл землю, рвал корни деревьев, в кровь обдирая десны и кроша зубы. Казалось, от его бросков рвутся мышцы и сухожилия на ноге. Из лопнувшей на месте захвата петли кожи бежала кровь, боль становилась невыносимой, лапа онемела, потеряла чувствительность и гибкость. Иногда устав от бесплотной борьбы и страданий он ложился отдохнуть, но боль и страх неизвестности снова поднимал его и заставлял биться в приступах беспомощной злобы. Черный бился за свою жизнь исступленно, молча, бился из последних сил.

Так прошла короткая летняя ночь. Внезапно предрассветную тишину разорвал протяжный утробный рев измученного и обессилившего от бесплодной борьбы зверя. Раскатистым громом прокатился он по ближайшим распадкам и сопкам. Звонкое эхо разноголосым оркестром многократно усиливало его. Это был рев боли, страха, отчаяния и злобы. Притихла тайга. В испуге затихли редкие голоса просыпающихся птиц. Затихли звери, пораженные силой и мощью звуков попавшего в беду лесного великана. Казалось даже речка, подавленная этим жутким воплем, смирила свой неумолчный шум. Только на кордоне трусливо залаяли собачонки, разбуженные этим страшным ревом.
Распухшая, в клочья изорванная, до костей перетертая петлей стопа потеряла чувствительность. В невероятных усилиях Черный от безысходности принялся грызть омертвевшую плоть. Крови почти не было. Разорванные сухожилия белыми червяками торчали из почерневшей ткани. Клочья шкуры и шерсти, пены и крови летели из оскаленной пасти обезумевшего зверя.
Добравшись до кости, медведь в отчаянии принялся дробить ее своими мощными челюстями. Тайгу снова и снова оглашал тоскливый вой попавшего в беду несчастного животного. Теперь стопа держалась только на нескольких связках. Рванувшись, Черный порвал последние нити, соединяющие отгрызенную лапу с ногой. Дикая боль пронзила все тело, проникла в мозги и сердце, отдалась в каждой клетке его тела. Грязным, окровавленным куском мяса на месте трагедии осталась лежать огромная лапа, увенчанная громадными когтями.



Медведь, ковыляя на трех ногах, бросился прочь и, добравшись до ближайшей чащи, измученный повалился на пушистый мох зализывать рану. Все прошедшее представлялось ему ужасным сном. Иногда он впадал в забытье, но адская боль в обрубке ноги не давала покоя. Рана кровоточила, загноилась, нога распухла почти до бедра. На третий день, мучимый жаждой, он покинул лежку, и направимся к реке. Пересекая тропу, остановился, принюхался. Шерсть дыбом поднялась на загривке. Утробное рычанье вырвалось из его глотки. Он узнал знакомый запах человека, того человека, который был у ловушки, и которым пахла настороженная петля. Для него это был сигнал опасности и тревоги. Внимательно обнюхав следы Черный понял - человек прошел вверх по реке и назад не возвращался. Чувство униженного хозяина призывало к мести.



*****

Курмешка проснулся от истошного лая собак. В окно кордона сквозь застиранные занавески просматривался серый рассвет. Накинув на себя драную телогрейку и на босу ногу надерну валенки, выскочил на крыльцо. Цыкнул на собак. От услышанного медвежьего рева по коже пробежал мороз - так много боли и страдания было в нем.
-Попался, дьявол!- злорадно подумал. - Ну и сиди, привязанный никуда не денешься.
И отправился в дом досматривать сладкие утренние сны. Поднялся, когда солнышко стояло уже высоко над горизонтом. Собаки молчали. Медвежьего рева тоже не было слышно. Не спеша попил чай, достал из тайника дробовик – двустволку, проверил патроны снаряженные пулями - жаканами и, увязав на поняжку топор, направился к ловушке. Трусливые собачонки, увязавшиеся было за ним, скоро вернулись отлеживаться в теплые конуры, благоразумно предпочитая не связываться со столь опасным соседом, устроившим ночной концерт. Еще издали Курмешка разглядел развороченный дворик. Прежде чем подойти к ловушке, несколько минут постоял с взятым на изготовку ружьем и осматриваясь вокруг. Медведя не было.
-Ушел, черт косолапый!

Изгрызенные и поваленные деревья, в щепу измочаленные жерди дворика, словно бульдозером перепаханная земля, выкопанные ямы, изумили старика небывалой силой, с которой зверь крушил все, до чего мог дотянуться. Еще больше он был удивлен, разглядывая огромную окровавленную лапу, с черными кривыми когтями, оставшуюся в петле.
-Лапу отгрыз! Ну и могуч! – не переставая, удивлялся он. Преследовать раненного медведя было чистым безумием, на что Курмешка естественно не решился, хотя следы, глубоко вдавленные в лесную подстилку, хорошо просматривались. Он понимал, что истощенный и потерявший ногу зверь вряд ли сумеет выжить. Жалости к нему не было. Осталось лишь чувство досады от упущенной выгоды.
Через три дня Курмешка, прихватив мешки, направился вверх по знакомой тропе набрать черемши и половить на спиннинг рыбки. Добравшись до облюбованной полянки, сплошным ковром покрытой свежей зеленью черемши, быстро набрал полмешка этой богатой витаминами таежной травки и спустился к заветному перекату половить хариусов, а если повезет, то и речного красавца – ленка. Клев был отменным. Почти каждый заброс сопровождался поклевкой и приносил улов. Попался и вожделенный ленок, азартная борьба с которым заставила трепетать его стариковское сердечко. От хорошей рыбалки настроение было приподнятое. Уложив добычу и увязав мешок на поняжку, довольный Курмешка направился к дому. Тяжелая ноша пригибала земле. Случайно брошенный вперед взгляд наткнулся на немигающие глаза, прижатые уши, обнаженные в полуоскале зубы. Дед как будто споткнулся, узнав в медведе старого знакомца – Черного. Зверь лежал в трех метрах от тропы под кустом стланикового кедра, прижавшись к земле и готовый к прыжку. Холодный пот прошиб Курмешку. Ноги стали ватными, задрожали колени. Зверь, не отрываясь глядел на человека, гипнотизируя взглядом ненависти и злобы. Стоявшая дыбом на загривке шерсть красноречиво указывало на его взвинченное состояние. Сама смерть в медвежьем облике смотрела на него. Мыслей не было. Страх подавил все инстинкты. Намерения Черного были ясны.
Зверь молча, в два коротких прыжка добрался до старика, сшиб его с ног, придавил лапами безвольное тело, и, ухватившись зубами за морщинистую шею, одним мощным рывком, как это не раз он проделывал с другими зверями, сломал ему шейные позвонки. Последнее, что почувствовал Курмешка, был отвратительный запах медвежьей плоти, исходивший из разверзнутой пасти. Его тело дернулось и обмякло, открытые выцветшие голубые глаза подернулись туманной пеленой, предсмертный всхрап вырвался из груди. Все было кончено в одно мгновение. Черный разжал челюсти, прилег рядом трупом поверженного врага, однако ставший ему ненавистным человеческий запах, долго не давал успокоиться. Расправа над супротивником не принесла облегчения. Боль и человеческий запах вызывали приступы ярости, требовавшей выхода. Обезумевший зверь своими мощными челюстями начал ломать кости рук и ног, крушил ребра, рвал поняжку с привязанным мешком, одежду. Хруст костей только усиливал злобу. Казалось на трупе не осталось ни одной целой косточки, ни одного нетронутого сустава. Лишь лицо покойного удивительным образом осталось нетронутым. Затем Черный, ухватившись за телогрейку, оттащил тело в сторону от тропы и, сгребая мох, сучья, валежник завалил его. На вывалившуюся из разорванного мешка рыбу и черемшу не обращал внимания. Муки боли были сильнее голода. Ковыляя на трех ногах, медведь направился отлеживаться в облюбованную чащу.



*****

Катер лесной охраны, патрулировавшей побережье Байкала, сбросив ход приближался к кордону, встречаемый веселым лаем собак. Хозяин не выходил. Спустившиеся на берег мужики увидели подпертую колом дверь, свидетельствующую о его временном отсутствии. Без недолгих разговоров, увязав котомки, отправились по тропе за все той же черемшой – весенним сибирским источником витаминов. Увиденное заставило их содрогнуться. Развороченная ловушка, отгрызенная лапа, неподалеку заваленное валежником и мхом обезображенное, изломанное тело Курмешки с неестественно изогнутыми руками и ногами, с посиневшим лицом и с открытыми, запорошенными грязью глазами. Картина произошедшего была ясна. Вырвавшейся из петли медведь подкараулил и задавил хозяина кордона. Кто-то другой поставить здесь петлю не мог. Боязливо оглядываясь, безоружные мужики торопливо вернулись на катер. По рации, сообщив куда следует о происшедшей трагедии, отправились на Монахово встречать милицию и егерей. Обратно вернулись только на следующее утро. На месте происшествия, закончив необходимые формальности, уложили изуродованное тело погибшего на самодельные носилки и вынесли его на кордон, после чего принялись поминать покойного найденной в подвале водкой. Водки было много, поминки затянулись до утра и сопровождались песнями о славном море и о бродяге, переплывшем Байкал в омулевой бочке.
Наутро один из егерей, вышедший на крыльцо «до ветра», внезапно совершенно случайно разглядел под кустом в нескольких метрах от жилья притаившегося медведя. Тот неподвижно лежал, вжавшись в землю и не спуская глаз с человека. Это был Черный. Не обнаружив на месте закопанную добычу, разъяренный медведь по следам людей добрался до кордона и устроил засаду. Трусливые собачонки разбежались и попрятались по кустам. Егерь, в два прыжка запрыгнув в дом, схватил висевший на стене карабин и, не спускаясь с крыльца, в упор начал расстреливать таившегося зверя. Первая пуля подбросила Черного вверх и заставила вскочить на ноги. После второй он вздыбился во весь свой огромный рост, и предсмертный рев огласил окрестности. От этого рева не робкое сердце стрелявшего мужика сжалось в комок. Третья и четвертая пули отбросили зверя назад, уронили на пол. Черная кровь густой пеной хлынула из разверзнутой пасти. Умирающий зверь в судорогах царапал и грыз землю. Последняя пуля, направленная в его огромную голову, разнесла ему череп, брызгами розовых мозгов окропив ближайшие деревья. Все было кончено.
Выскочившие на выстрелы мужики, рассматривая убитого зверя, дивились его величине и худобе и сокрушались по его никому ненужной, бесполезной гибели. Гноившийся обрубок ноги с торчавшей из мяса белой костью подтверждал их предположение о причине появления здесь зверя. Он шел мстить. Они понимали, что только счастливая случайность позволила избежать новых жертв.
После недолгого совещания Черного оттащили на берег Байкала и, обложив дровами, сожгли. Курмешку вывезли в поселок, где и похоронили.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 38 comments